Архив новостей

Смешной гений, ни на кого не похожий

Завтра в Москве, в день рождения Мстислава Ростроповича, откроется фестиваль, посвящённый великому музыканту. Накануне этого события старшая дочь маэстро Ольга рассказала корреспонденту «Парламентской газеты» о своём отце.

фото из личного архива Ольги Ростропович

– Ольга Мстиславовна, вас называли «вторым Славой». Почему?

– Это прозвище закрепилось за мной с самого рождения. Мама считала, что я – вылитая копия папы. В детстве я носила очки и действительно была на него очень похожа – жестами, манерой говорить. Даже чай мы пили одинаково, оставляя чашки по всей квартире.

– Вы были любимой дочкой?

– Отец никого из нас с сестрой не выделял. Хотя и по-разному к нам относился, но ко мне гораздо требовательнее, потому что я играла на виолончели, занималась у него.

– Это был ваш личный выбор?

– Да. Папа не хотел, чтобы я играла на виолончели ни в коем случае, тем более что я очень хорошо играла на рояле. А в 13 лет на меня вдруг нашло это сумасшествие – только виолончель! В общем, поступила вопреки желанию отца.

– Это тоже отцовская черта характера?

– Абсолютно. Много позднее, когда я уже стала взрослым человеком, папа объяснил, почему так много от меня требовал, меня это, кстати, в детстве очень обижало. Он тогда сказал: «Ты знаешь, когда я просто смотрю на тебя, я как будто ругаюсь и спорю с самим собой, со своим отражением в зеркале». И мне после этих слов сразу стало намного легче…

– Мстислав Леопольдович рассказывал вам, с чего началось его увлечение музыкой?

– Он занимался ею с малых лет. Мой дедушка Леопольд, со слов папы, был не просто талантливым, а гениальным музыкантом, виолончелистом. Он мог взять оркестровую партитуру, играть с листа на рояле все голоса, а потом, закрыв её, всё повторить наизусть. Папа говорил, что не имеет и половины дара дедушки. Мне ещё меньше досталось (смеётся), а про своих детей я вообще не говорю, они очень далеки от музыки. Я жду, когда будет в нашем роду новая волна – и гены проснутся.

Между прочим, отец любил рассказывать, что ненавидел заниматься на виолончели. Его старшая сестра Вероника играла на скрипке, и папа просил её играть на его маленькой виолончели, чтобы ввести в заблуждение бабушку в соседней комнате. Платой за этот обман служили конфеты. Вероника перед сладостями устоять не могла и потому безропотно клала виолончель под подбородок и играла как могла.

– Как вы решились выступать со своим отцом на одной сцене?

– Выбора у меня не было, я же не могла сказать папе, что не буду с ним играть. Люди, которые слышали нас на концерте, говорили, что всё было замечательно. А вот предшествовали этому пот, кровь и предынфаркт­ное состояние нас обоих. Были очень сложные ситуации, когда я, например, выходила играть Первый концерт Шостаковича, написанный специально для Ростроповича, а он дирижировал оркестром – вот тут уж «мало не казалось».

– Значит, он чувствовал в вас силу и талант?

– Скажу так, что, когда я прекратила играть на виолончели, он три года со мной не разговаривал. Ведь чтобы держать марку, надо было постоянно заниматься, а я вышла замуж, хотела детей. И только теперь я понимаю, насколько неординарна моя мама, Галина Вишневская. Мало того что она была женой гения, человека взрывного темперамента. Так ведь она при этом была оперной примадонной да ещё и родила двоих детей. Прибавим сюда жизнь советских женщин того времени, когда не было даже стиральных машин. У нас была приходящая домработница, но я очень хорошо помню маму с тряпкой в руках. Тогда мне казалось естественным, что мама самая красивая и великолепно выглядит. Сейчас, рассматривая фотографии 60-х, видя эту её осиную талию, не перестаю удивляться – это же Голливуд. А ведь она сама делала и маникюр, и причёски, а стирка и готовка при этом оставались за кадром.

– А вас с сестрой воспитывать родители успевали?

– Наши родители заложили в нас ценности, которые нами не оспариваются по сей день. Что бы в жизни ни случалось, для нас семья – самое главное, всё остальное отпадает. Есть прин­ципы, есть вещи, которым ты не имеешь права изменять. Есть понятие морального достоинства. Кроме всего прочего, с малых лет мы знали, что нельзя позорить имена Ростроповича и Вишневской.

– Этот «груз» всё-таки висел над вами?

– Всегда. И родители, и наша няня Римма постоянно об этом говорили. Так что у нас с сестрой Леной была очень узкая дорожка, по которой мы и ходили гуськом.

– А о Великой Отечественной Мстислав Леопольдович рассказывал?

– Он вспоминал жуткий холод в вагоне поезда, на котором мальчишкой ехал в эвакуацию, обнимая свою виолончель. Холод был настолько страшный, что папа поверил в свой скорый конец. Засыпая, думал, что уже не проснётся. А очнулся от удивительного ощущения тепла. Это каждый из незнакомых попутчиков укрыл его своим пальто. Когда папа об этом рассказывал, всегда плакал. И говорил нам, что с тех пор всю свою жизнь играл и делал добро вот для таких людей из того промозглого вагона, говорил, что именно ими и полна земля.

– Ваш отец был верующим человеком?

– Да, он пришёл к этому уже в зрелом возрасте и был глубоко верующим. Молитвой начинался и заканчивался его день.

– О чувстве юмора Мстислава Леопольдовича ходят легенды. Рассказывают, как на репетиции ваш отец, объясняя музыкантам, что надо играть дружно, просил их представить, как во время обеденного перерыва все в едином порыве бегут в магазин за выкинутым на прилавке лососем. И потом, уже дирижируя, в нужном месте кричал: «А теперь – лососина!» Это правда?

– Абсолютная! Чувство юмора у него было потрясающим. Его ум был так устроен, что он смешное находил во всём, видел жизнь под особенным углом.

– Ваши родители – удивительная, контрастная пара, их даже сравнить не с кем: красавица Галина Вишневская и совсем, скажем, некрасивый Мстислав Ростропович.

– Папу нельзя было не полюбить. Он был такой смешной, ни на кого не похожий. Гений! Он был очень романтичным человеком и маму любил до потери сознания, сразу поставил её на пьедестал и не снимал оттуда никогда.

– Они были счастливы?

– Конечно. Вместе прожили более пятидесяти лет, и всё равно, когда разъезжались на гастроли, то каждый день часами говорили по телефону.

– А музыканты как относились к Мстиславу Леопольдовичу? Обожали его или он был деспотом на репетициях?

– Что вы, обожали, конечно. Он же открывал окно в совершенно другой мир, в другое измерение. Я девчонкой всегда приходила на его уроки. Это были открытые занятия, сейчас их назвали бы мастер-классами. Собирались и скрипачи, и трубачи, и арфисты, и пианисты. Часто приходил альтист Юра Башмет. Папа удивительно говорил о музыке, показывал всё на рояле. И кстати, очень любил джаз.

– А так называемую популярную музыку разрешал вам слушать?

– Запрещал категорически, закрывал комнату, где был проигрыватель. Особенно его убивало, что мы слушали «Битлз». Потом он понял, что «Битлз» – это Версаль по сравнению с музыкой, которую теперь слушают его внуки. А тогда, если он нас заставал за прослушиванием, в наших интересах было убежать, сверкая пятками.

– Ваши родители в своё время поддержали Солженицына. Что вы помните?

– Мы были ещё малы, но родители очень рискованно поступили по отношению к нам, ведь мы могли проговориться в компании, а тогда это были не шутки. Они честно нам сказали, что у нас будет жить писатель дядя Саня Солженицын, книги которого запрещены в СССР, и что если кто-нибудь проболтается об этом, то всем нам будет очень плохо.

– А известие о том, что вас высылают из страны, как восприняли?

– Здесь к тому времени ему не давали никакой возможности работать, началась травля. Писали, что он недостаточно хорош даже для театра оперетты. Сначала уехал папа, потом мы с мамой (я только сдала экзамены в консерваторию).

– Ваш отец потом узнал, кто на него доносил…

– Это было потрясением, никогда такого мы не могли себе представить: это были близкие люди, вхожие к нам в дом. И они писали доносы.

– Он их простил?

– Да, по-христиански, как верующий человек. Он всех простил и отпустил.

– И Евгения Светланова?

– Светланов подписал письмо против отца. Он был один из тех немногих, кто спустя многие годы попросил у папы прощения. Он написал ему удивительно светлое, трогательное и глубокое письмо.

– Ваш отец страдал, когда узнал о лишении гражданства?

– Это была трагедия, другое слово не подходит. Никто не ожидал этого. Папу обвинили в подрывной деятельности, потому что он дал благотворительный концерт в пользу дома престарелых для иммигрантов, белых офицеров. Они находились в нищенских условиях.

– Существуют ли планы создать музей Ростроповича?

– Уже существует музей в Баку, он открылся при папиной жизни и называется «Дом-музей Леопольда и Мстислава Ростроповичей», и улица так же называется, и школа. Папа обожал отца, он его лишился в 14 лет, но так и не принял эту утрату. Поэтому на открытии музея плакал как ребёнок.

– А в Москве будет музей?

– Мы думаем об этом, но зато открывается «Неделя Мстислава Ростроповича». У нас в семье не принято что-либо просить для себя. Мы мечтали о фестивале такого масштаба и, когда Юрий Михайлович Лужков предложил устроить «Неделю Славы», были счастливы.

«Парламентская газета», 26.03.2010